Эксперименты по анатомии

— Какие у вас отношения с поклонниками?

— Сложные. Я до 43 лет никогда не думал о публике. Сейчас я почти перестал работать в Германии. Меня местная публика не устраивает. Вообще, знаете, несмотря на то что все мы индивидуальны, есть три позиции публики. Одна позиция — откинувшись, скучая (а в Германии, возможно, еще и с пивом), вторая — напряженно, вертикально усевшись в кресле, вперившись глазами в происходящее на сцене (при такой публике уже можно что-то делать), третья — когда человек буквально весь твой, он выгнулся к актеру, он весь — в действе. Конечно, в этом случае и ответственность другого уровня.

— Вы как к случайностям относитесьи к совпадениям? Совсем недавно вся деловая пресса пестрела сообщением: «Олег Жуковский умер». Речь шла об известном банкире…

— Про меня мало пишут в российской прессе. А если пишут — обязательно делают отсылку к театру DEREVO, в котором я когда-то играл. Последние пять–семь лет жизни словно вычеркнуты из моей русскоязычной истории. Как будто я ничего не делаю! А я делаю в десять раз больше! Конечно, я очень мало играю в России. Собственно, только в питерской Александринке с Андреем Могучим.

— Вы забываете о своих редких «вылазках» в Сибирь!

— Нет, ну что вы, если уж я люблю каких-то людей, то больше всего — сибиряков. Правда, очень благодарен этому краю. Мне было так трудно вырваться из этой уютной берлоги… А какая абстракция для меня была учить английский язык!

Фото: trivoroni.ru

— Это правда, что вы, еще будучи студентом медицинского института, но уже приняв решение поменять стезю, в метро позвонили маме и сказали: «Поздравляй, твой сын стал артистом!»?

— Я проучился в мединституте два года, успел переквалифицироваться из стоматолога в генетика. Медицинские знания потом очень пригодились — актеру крайне важно знать организм! Мне знакома каждая клеточка. Спасибо анатомическому театру — теперь я без проблем веду сложный тренинг для актеров пластического театра. Он позволяет вывести себя, как ракету, на другой энергетический уровень. Веду курсы в Берлине и в Будапеште.

— Вы проживаете огромное количество жизней. Иногда у вас в одном спектакле по нескольку ролей. Не путаетесь?

— Театр — вообще область легкого безумия. И эта область постоянно для меня расширяется. Я работаю и как режиссер, и как актер, и как сценарист. Скажем, в этом году ставлю пьесу под кодовым названием «Гагарин» в Дебрцене (Венгрия) — про двух космических бродяг. Один — До, а второй — По. Они бегут через десять миров. Какое-то время они были на Земле, и тогда их звали Гагарин и Титов… Я очень долго гордился своей независимостью — почти пять лет. Я никому не принадлежу, разве что собственному театру La Pushkin. Недавно меня пригласили в Александринку актером. Отказался. Если я от кого и завишу, то только от случая. Ну и немного от продюсеров, конечно. (Смеется.)

— Вы продолжаете время от времени давать уличные представления?

— Бывает. Бывают отличные, бывают так себе. Два года назад сдуру сыграл один проект в Германии, так даже люди начали подходить, просить автограф. А мне он совершенно не понравился. Но выбора не было — Савва родился, мой четвертый сын. Я с ним четыре месяца просидел дома. А потом надо было моментально набрать физическую форму — чтобы кости появились, тело «сломалось». И я вот пошел на улицу и за три недели привел себя в чувство. Но про искусство я там не думал. И потом, может, даже плевался от результата. Ничего хорошего в этом шоу не было. Все хотят каких-то мощных форм, выпендрежных имиджей — и похеру, куда сердце летит, где твоя душа. Главное — чтобы с вертолета говно падало, чтобы бассейны взрывались и мертвая рыба разлеталась метров на пятьсот. Вот это да!

— Круто?

— Меня эта крутизна достала. У меня четверо пацанов — у них столько фантазии, души! Я не хочу от них отставать. Чтобы они смотрели на этих колбасящихся монстров?! Да никогда!

— Бывает, что вы как режиссер кричите на своих актеров?

— Я сейчас в качестве хореографа ставлю оперу «Турандот». По сцене 70 человек гоняю — конечно, ору. Жесткое время, контракт горит. Но это не потому, что мне нравится власть. Власть над другими людьми меня совершенно не привлекает. А орут практически все режиссеры.

— Случается, что после сыгранной роли у вас возникает чувство вины за содеянное?

— Бывают такие спектакли, после которых начинаешь очень серьезно задумываться о том, что ты сделал. Если мне кто-то говорит: «Я видел ваш спектакль», я, как правило, встаю и ухожу. Нельзя нарушать миф, который ты сделал. Нельзя, чтобы люди видели, как человек, который сыграл что-то серьезное и стоящее, сидит с бокалом вина. Я не хочу разрушать тайну. Я был более искренен там, на сцене, чем здесь, с бокалом. Скажем, после спектакля «Торжественная смерть» я отказался от многих ролей. Приходится отвечать за свой талант.

Все хотят каких-то мощных форм, выпендрежных имиджей — и пох…у, куда сердце летит, где твоя душа. Главное — чтобы с вертолета говно падало, чтобы бассейны взрывались и мертвая рыба разлеталась метров на пятьсот.

— Эта планка навсегда или можно выдержать какое-то время и начать все заново?

— Очень хотелось бы, чтобы навсегда. Столько людей на моих глазах сломались, не выдержали! Вот в России остался только Петя Мамонов — может, единственный, кому я еще доверяю. Ну и Андрею Могучему, конечно, — не представляю, что он когда-нибудь поступится принципами и сделает что-то, за что стыдно будет.

— У вас не было совместных проектов с Мамоновым?

— Как-то я отправился в Москву делать «Орфея», и мне пообещали, что мы с Петром будем работать в одном проекте. Мы с ним даже встречались после его спектакля. Это очень достойный человек, обросший десятками не менее любопытных мифов. Знаете, пока есть миф, есть и популяция. Актер когда-то был проводником. Сейчас об этом мало говорят, но мы по-прежнему туда идем через актеров.

— Ваши проекты дорогие?

— В среднем 20–50 тысяч евро. Проблема в том, что мало кто готов вкладываться в неапробированное, а я не всегда готов обещать, что продюсер «отобьет» вложения. Мне очень везет. Последние четыре года со мной сотрудничали два продюсера, с которыми я работал в Бельгии и Германии, они оплачивали буквально любую мою идею.

— Сегодня ваш самый знаменитый проект — «Песни с Земли». Расскажите о нем.

— Этот проект я реализую в трех землях: Сербия, Венгрия, Сибирь. Судьбы народов схожи, и песни о том же — о смерти, о любви. Колыбельные, военные, свадебные, похоронные. Различны мелодика и ритм. Где-то трагичнее, где-то меланхоличнее. Другие инструменты: не скрипка, а гармонь, не дудар, а гитара. Сибирь специфична — молодой край, заселенный пришлыми. Я родился на Расточке. Трубы дымят, трубы гудят. Идут поезда, поют поезда. Это мое детство, прекрасное, разбойное, бродяжное. И вот мы снова вместе. Фабула остается, но спектакль будет кардинально отличаться. Новое место, новые люди, новые песни. Новые традиции. А все о том же — о смерти, о любви. О чем еще?

— Я слышал такой термин — «физический театр». О чем идет речь?

— Основа физического театра — жизнь тела в пространстве и ритме действа, принципы живой композиции в хореографии. Невербальные средства выражения в театре — это те дисциплины, которые я преподаю в Берлине, Будапеште, Праге в течение последних пяти лет в театральных академиях и мастер-классах для профессиональных актеров. Нужны 20 участников: 10 мужчин и 10 женщин. Хореографической подготовки не требуется, всему научу. Семь барабанщиков, хор 10–15 человек. Музыкант.

— Интересно, как звучат рекомендации постановщика про визуализацию?

— А я вам сейчас расскажу. Начинается все умиротворенно. Весна после долгой зимы. Первая лужа, пляшет, ликует дурак. Лето. Выходят на берег девушки, женщины, полощут белье. На другом берегу — сенокос, парни, телега с сеном, вилы, летит в небо: «Эй, на другом берегу!» Ночь. Одинокая песня. Девушка ворожит себе суженого. Засыпает в телеге с сеном. Утро, петух (дурак). Она просыпается с любимым. Свадьба. В небо летит зерно. Он несет ее в дом. На пороге — беда. Вспыхивает сено, дурак тушит огонь, и дым на все поле, на весь край. Война. Оборона. Скупая хореография, камни в руках над головой. Расставание. Пары прощаются, выкрикивают женские и мужские имена, плачут, смеются, гармонь. На пыльной улице остаются одни женщины. Солдатки-вороны. Скорбь, тревога. Бой. Мертвое поле, тысячи тысяч. Женщины, поиск родного сына, мужа, брата. Кладбище. Белые фигуры, раскинуты руки крестом. Роды. Из публики — та, что в сене уснула. Беременная на огромной летящей простыне. Мать, Богородица. В ночное небо улетают шары с огнями. Души тех, кто был, и тех, кто будет.

— В актерском амплуа вы говорите будто другими словами!

— А я готовлю свои речи! Вот вам, например, кусочек моего проекта «Пельмени». Муж приходит с работы домой. Жена ему: «Ну, чё ты, давай скорей на кухню! Пельмешки! Пельмешки!» Он: «Да погоди ты, Юль, погоди, погоди, успокойся, присядь». Она: «Случилось чё?» Он: «Да, сядь. Я вот тут тебе стих написал. Сейчас я тебе его прочту». И он прочел. Жена: «Сережка! Сережка! Ты знаешь, что ты написал? ЧТО ТЫ НАПИСАЛ??? Все, что ты до этого написал, выкраси и выброси, а это — ВСЕ! Ну, наконец-то!» Он: «А ты знаешь, Юля, это не мои. А Сашки». Пошел к себе наверх и повесился. А через неделю так же нелепо погиб его друг, Сашка, Александр Блок.

Фото Антона Веселова