Как я не стал священником

Хорошо, что у русских есть свой Пако де Лусия и собственный Мик Джаггер. Плохо – что это один и тот же человек. В виртуозном гитаристе Иване Смирнове вообще слишком много всего перемешалось – он и многодетный отец, и правнук святого, и внук ученого, и брат духовника российской армии. Впрочем, многие об этом нагромождения не ведают. Им достаточно одной его музыки.

Фото guitarsmagazine.ru

– Валторнист-виртуоз Аркадий Шилклопер когда-то говорил мне, что всё больше времени проводит в Германии, потому что в России его публики с каждым годом становится всё меньше – кто переключается на другие жанры, кто уезжает из страны. У вас, судя по длинному списку гастрольных концертов, проблем с публикой нет?

– Про публику отчасти справедливо. Да и не всё у меня так радужно с концертами. Это сейчас густо, а в январе-феврале было пусто, вообще голяк. У нас всегда в эти месяцы мало концертов – мы же не играем ёлки, к сожалению. (Улыбается. – А. В.)

– А с кем вас делит преданная публика?

– Вот этого не знаю. Контингент на концерты приходит разный. Серьезные, в основном, ребята. Бывают и старички, и инвалиды какие-то маленькие, и беременные женщины, и молодежь такая… ядовитая, и люди, близкие к джазу. Многие считают, что гитара – это скучно. И правда, некоторые ведь «под себя играют». А мы поживее, создаём оркестровое звучание. За эту симфоническую «подушку» мой старший сын Михаил отвечает – он и на гитаре играет, и на клавишах. Бывает, на наших концертах люди по-новому открывают для себя возможности гитары. Что ещё важно – трудно заранее предугадать стиль. В течение концерта и настроение может кардинально меняться. Бывает, даже несколько эклектично получается, но это оправданно. То чистый русский фольклор, то а-ля Испания, какой-то романтизм, то блюз трансформированный. Вот вы думаете, почему меня часто причисляют к какому-то «русскому направлению»? Дело только в мироощущении. Я могу и индийскую рагу использовать, но не стану её имитировать – сыграю от первого лица, русского музыканта. Так же и с джазом. Правильный подход – не имитировать американскую музыку, раз уж ты родился не на Миссисипи, а играть свою на этой основе. А чтобы не имитировать, нужно абстрагироваться от всего, в пустоту прийти и послушать пространство, в котором ты живешь, – в нём-то всё и разлито! И вот поймав эту авторскую интонацию, можно уже смело пользоваться завоеваниями других культур.

– Наверное, это растворение в материале невозможно без технического мастерства, на достижение которого многие кладут всю жизнь…

– Мастерство – вещь расплывчатая, даже абстрактная. Нет предела совершенству для перфекциониста. От музыки надо отталкиваться – она диктует язык, звуковое пространство, эмоции – а не от техники. И еще важно не идти на поводу у зрителей. Я знаю немало хороших исполнителей – начинают развлекать публику и доходят чуть ли не до «Чебурашки».

– Вам как проще играть – в акустике или в электричестве?

– А мы всегда с подзвучкой играем. Я думаю, камерную музыку сейчас можно играть только в электричестве – люди не хотят напрягать слух. Широкая публика ходит на яркую симфоническую музыку, а на рояль или тем более гитару – всё меньше. Вы же слышали эту теорию – с каждым десятилетием повышается громкость исполнения и ускоряется темп. Это всё урбанизм – может, у тебя под окнами трамвай громыхает, и вот ты пришёл на концерт, а тут тебе эфирные трели предлагают.

– Расскажите о своих гитарах!

– Я всё время ищу инструменты, которые бы меня вдохновляли. Есть авторские, есть фабричные, есть вообще для костра. Вот недавно купил за четыре тысячи евро родного «испанца» – «Хосе какой-то»… Но этот инструмент мне не подходит. А на гастроли я обычно езжу с фабричными инструментами. Я рекламирую одну испанскую компанию – так гитары этой фирмы достаются мне бесплатно. Та, с которой я приехал в Новосибирск, – самая дорогая сердцу, игранная-переигранная, я с ней уже лет 10. А всего у меня около 15 гитар.

– Вот срок жизни оперного голоса ограничен. А что происходит с гитарной техникой?

– Теперь приходится разыгрываться, чтобы руки стали мягкими и тёплыми. Правда, сейчас я вообще стал меньше играть, раньше-то сутками упражнялся. Помню, пришла мне тема «Когда сжигают золотые листья», и я стал от неё «плясать». Вот играешь каждую фразу – раз, два, тысячу раз! Потом накопится что-то, наступает предел – и прорывает дальше. Так метро копают. Тупик – это очень плодотворное творческое состояние. У меня вот сейчас такое. Что-то периферийно могу развивать, но рывка нет…

– Вас не обижает, что Ивана Смирнова до сих пор представляют в первую очередь как гитариста «Арсенала» Козлова?

– Конечно, нет! Я стесняюсь, что играл в Москонцерте, в «Голубых гитарах» – девять месяцев с ними ездил по стране в 1983 году. Оттуда сбежал в «Арсенал». В «Голубых гитарах» был мертвяк советской идеологии – «тындал-мындал-колбаса». Сами помните: «Ты моя земля, мой край единственный». Работал там, потому что уже трое детей было. Мне очень повезло, что попал в «Арсенал».

– А с Эдуардом Артемьевым в авангардном ансамбле «Бумеранг» что не заладилось?

– Нас вечно худсоветы зарубали. Конечно, играли «для своих». В общем, «Бумеранг» не покатил. И записей, по-моему, не осталось…

Фото Антона Веселова

– Как получилось, что в кино вы часто исполняете чужую музыку?

– Да меня как композитора не приглашают просто. Обычно как? Берут мою музыку и спрашивают: «Можете в таком вот духе сыграть пять минут?» Да хоть сутки! Либо просят какую-то конкретную тему. Причём даже вне зависимости от того, использовалась она где-то раньше или нет. Так в «Бой с тенью – 2» включили мою пьесу. А вообще для кино я мало работаю. Вот мой старший сын Миша – просто вкалывает: и в сериалах, и в фильмах.

– Это принципиальная позиция – что вы выступаете под своим именем, а не создаёте группу?

– Для меня счастье, что мои сыновья, Миша и Ваня, играют со мной. Правда, состав у нас часто меняется – то трио, то квартет…

– Как вам на концерте удаётся соблюсти чисто музыкальную атмосферу, не привнося семейных отношений? Сыновья на сцене вам никогда не перечат?

– У Миши полно своей музыки и своих амбиций. У него пластинка есть авторская – там сербские интонации, балканские, кельтские, бритонские – называется Kellydoscop. Kelly– это как у нас Святки. А группа у него называется ART-Kelly.

– Вы вдумчиво репетируете – всегда знаете, куда вас унесёт?

– Мы не репетируем. Вся наша музыка по сути – коллективная импровизация. Есть тема, какие-то наработки. Остальное приходит во время концерта. Музыка у нас сложная для гитариста – остальные инструменты всё же больше обрамляют соло.

– Вам сложно было принять решение стать музыкантом? Не хотелось продолжить семейную традицию?

– Стать священником? Это по отцовской линии у нас. У меня старший брат такой священник, что мало не покажется. Он очень высоко – курирует сухопутные войска России, он их духовник. И в епархиальном совете состоит – можно сказать, правая рука патриарха и министра обороны. Вот брат ответил за преемственность. Дед-то мой был учёным, довольно далёким от религии. А его отец служил священником, и многие до него…

– Он ведь канонизирован?

– Он признан новомучеником. Канонизирован он не персонально – в этот ранг возведены десятки тысяч священников, погибших за веру в XXвеке. Есть даже икона моего прадеда.

– И как вы себя в связи с этим ощущаете?

– Ну как?.. Неважно! Я плохо себя веду. Простите меня, пожалуйста! Я был какое-то время примером: «Вон на Ваню посмотри: не пьёт, не курит, не ругается, посты соблюдает». С годами всё немного изменилось… Но я обязательно исправлюсь!

– Братья ваши играют?

– Да не особо. Один математик, другой – чистый гуманитарий, окончил кучу академий, семинарий и институтов. Правильный такой… А я другого склада. Во мне с детства живёт какой-то нигилист. Я с детства всю эту систему возненавидел. Вместе с музыкальным образованием, кстати. Так часто бывает, когда всё отрицаешь. И потом – эпоха «Битлз», длинные волосы, хиппи – а я «тарарам-пам-пам» (изображает в воздухе посадку академического музыканта. – А. В.). И я рубанул: «Да пошли вы все!..»

Фото Антона Веселова

– Какую первую музыку играли?

– Гитара у меня появилась в 12 лет. На «блатняке» я не «сидел» – сразу эксперименты какое-то начались, «Битлз», конечно, долбили, свои песни… В 14 лет у меня уже и группа была. Какие-то «Летающие тарелки», а потом «Пляшущие человечки»… Мы этих человечков рисовали на барабанах – как на обложке альбома «Help!». Шёл 1967 год. Всюду Ленин, плакаты «50 лет Октября», а мы под ними режем Kinks и Monkeys. Нам повезло – у нас был приятель, сын дипломата. Так ему папа всё самое свежее и лучшее привозил из-за границы. А мы у него переписывали.

– Вы учились в какой-то спецшколе? У вас ведь и отец учёный?

– Нет, этот парень был из другой школы. А папа у меня скорее инженер, знаете, НИЯФ МГУ. Про таких говорят: «Двигал науку не вперёд, а вбок». Ещё он всю жизнь писал музыку, на фортепиано играл. Был таким скрытым композитором – массу музыки написал. Мы хотим все его пьесы записать и издать.

– А в чём сложность?

– В том, кто это всё сыграет. Одну вещь мы сами исполним. Она уже лет семь как готова, но… вот такая жизнь. Мы не буквально её играем – скорее, свою обработку. Это нежнейшая, совершенно небесная музыка в ритме вальса. Надо её куда-нибудь в кино вставить.

– В детстве наверняка вместе с отцом играли?

– Бывало даже в четыре руки. Он и для меня что-то пытался писать. А я ему говорил: «Ну что ты – этюды какие-то?! Не то!» Хотя, он тоже слушал Revolver – говорил, что прекрасная музыка. Он в своей лаборатории штамповал мне фотографии «Битлз» с утра до ночи. Началось всё с квадратика, а потом я все стены ими оклеил.

– Как получилось, что вас в Москонцерт взяли – у вас же не было музыкантских корочек?

– Да всё по знакомству. Москонцерт – это же болото было. Устраивали музыкантом,  как-то обходили все неудобные вопросы. Вместе со мной в группу прослушивался Малинин – тогда ещё Выгузов. Его, правда, не взяли. И он ушёл в группу «Цветы» – фактурный всё-таки.

– В то время это же были настоящие звёзды – «Голубые гитары», «Цветы»… Дружите с кем-нибудь из «старой гвардии»?

– Только с Володей Кузьминым. У нас с ним и группа была – «Твёрдый знак», что ли. Ещё мы «Отклонения» назывались. Вы не смотрите на меня так – это не я придумывал. С нами играли саксофонист Саша Пищиков, барабанщик Гена Хащенко. Володя играл и на гитаре, и на скрипке. А вместе мы делали такой свирепый джаз-рок. Сильно «сандалили».

– Как вышло, что вы в джазовом русле не остались?

– Во-первых, хочется независимости. Чтобы никакого начальства надо мной не было. А во-вторых, я всё же не джазовый человек. Я наслушался, конечно, Дейвиса, Майка Стерна и мог импровизировать «по мотивам». Но ещё глубже во мне сидит Джими Хендрикс. Хорошо, Козлов говорил: «Играй как знаешь!» 

– Со звёздами американского джаза выступали?

– Я общался с Аланом Холсфордом,Тони Левиным, Альберто Марото. С Ди Меолой, конечно, знаком, но он такой человек… (Смирнов делает предельно кислую мину. – А. В.) Вот Пако приезжал, Амиго – все к ним запросто, а я этого не люблю: «Здравствуйте, а я вот такой-то, тоже поигрываю».

– Странно было, когда Агутин Ди Меолу выписал?

– У него свои дела. Масса моих друзей с ним переписываются. И когда организаторы не справляются, берут на себя заботу о нём. Знаете, присылают ему какую-нибудь «Волгу»…

– Не поедет?

– Нет, не поедет. Ну что за дела! У него такой же нос, как у Буратино, только кверху.

– А вы как относитесь к тому, что вас называют русским Пако де Лусией?

– Да ну, разве называют? Сейчас молодые ребята так играют!

– А ещё вас называют Миком Джаггером, у вас же с ним на двоих одно лицо.

– Мы немного похожи, правда. (Улыбается. – А. В.) Но мой брат похож больше. В Америке был смешной случай. Я сыну обещал ботинки рокерские купить. Зашёл в магазин – все на меня, как на пришельца, уставились. «Джаггер, Джаггер», – пробежало. А я им говорю: «Ай эм рашен. Из нихт Джаггер».

– Почему карьеру вокалиста отвергли?

– Я пел только до того, как сломался голос. Он был такой, знаете, серебряный. Я его на концерте сорвал и  потом неделю не мог ни слова сказать. С тех пор пою, бывает, только когда выпью.

– А стихи никогда не писали?

– В гробу я это видел. Я вообще считаю, что время песни прошло. Вот Котов из «Сирина», Серёжа Старостин интересное что-то делают. А обычные песняки – это просто ужасно. Я же Хендрикса люблю.

– Вы его «снимали»?

– Я этим никогда не занимался. Нельзя себе клапаны забивать – теряешь свободу. Лучше пробовать играть по памяти – в духе оригинала. Бессмысленно изучать, какие ноты играть в джазе! Никогда же не сыграешь, как африканцы. Надо играть по-другому, по-русски. Джаз неисчерпаем. И его, кстати, предвосхитили великие русские композиторы – Прокофьев, Стравинский. Потом подключился весь серебряный век – Равель, Дебюсси. А «чёрные» когда столкнулись с культурой «белых» – сделали прорыв. Странно, «чёрных» и в Европе, и в Америке становится всё больше, а джаза – всё меньше. Всё захватили рэперы. А в Москве, я заметил, теперь все дворники – киргизы.

– Кто ваши друзья?

– В основном священники, монахи. Музыканты – так, отчасти. Художники ещё – опосредованно через священников. Например, мне очень интересен Костя Сутягин. Я лично знаю Стаса Шляхтина из Коктебеля. У нас с ним любовь настоящая. Он говорит: «Включаю твою музыку и начинаю красить». Он подарил мне одну из лучших своих работ. Я пытался денег предложить, а он обиделся – говорит:  забирай, а то я этим портретом тебе по голове съезжу. Есть и другие, настоящие находки для арт-рынка. Например, Лёша Молдавский. Наконец, я поддерживаю отношения с друзьями отца – Юрой Бортниковым, Лёвой Табаковым.

Фото Антона Веселова

– Как отдыхаете от музыки?

– Не успеваю я отдыхать. Летом на даче бываю. Там у нас настоящая изба с русской печкой. Эта пристройка, где когда-то скотину держали, развалилась, а дом стоит – крепкий. Я там всех детей вырастил. Есть ещё один домик – он уже почти по окна в землю ушёл: фундамента-то нет, вот он и «тонет». И столбы-подпорки делал, да ничего не помогает. Потом брат продал в рассрочку шикарный дом. Вот там было хорошо. Я библиотеку туда перевёз. Поджёг кто-то – всё сгорело.

– А что за книги были?

– Журналов толстых много – «История философии» и другие. А литература – в основном религиозная. В советское время она не продавалась – так мы её «ксерили». А сейчас я мало читаю, зрение резко упало. Ходил даже в больницу, сказали: надо лечить. А когда мне? Да и осталось-то… – а я глаза буду ремонтировать. А очки – всё время ломаю да теряю…

– Есть такие вещи, к которым вы накрепко привязаны?

– У меня странное отношение к вещам. Многое не беру в расчёт, но могу прилепиться сердцем к какой-нибудь ординарной зажигалке или расчёске. (Смирнов лезет в карман и извлекает оттуда довольно уродливую расчёску. – А. В.) Вот к такой, например. Она алюминиевая и не электризует волосы. Эти расчёски обычно идут с длинной ножкой – так я её обламываю. Одну подобную потерял – переживал страшно. А потом мне одна дама замену подарила – у неё две оказалось. По-моему, вы обо мне уже всё знаете. (Смеётся. – А. В.)

– Ещё один вопрос, музыкальный. Скажите, для молодых гитаристов «В пятницу вечером в Сан-Франциско» Ди Меолы, де Лусии и Маклафлина – всё ещё культ?

– Да, эта пластинка до сих пор котируется. Они с тех пор ещё как минимум дважды вместе записывались. Молодых грандиозных музыкантов – масса. Проблема скорее не в их технике, а в музыке – либо они играют классику (что часто хорошо), либо фламенко (никуда не годится). Ну зачем фламенко в России?! Испанцы же не играют русских народных песен на балалайке. Каждому нужно нести свою культуру. Вы приезжаете в Европу и остаётесь интересным своей музыкой – потому что они такой не слышали. А зачем кому-то тысячный клон  Пако де Лусии? Мы сейчас собираем такое супертрио  а-ля Лусия–Ди Меола–Маклафлин. В составе кроме меня будут Рома Мирошниченко и Вадим Чебанов. Рома – сильный гитарист, въедливый,  он только вчера из Донецка в Москву переехал, а уже лучший друг Ди Меолы, с Маклафлиным переписывается, гитару его купил. Вадим – классик. Они сначала застрекотали вместе… А я как продюсер говорю: «Вадим, ты же классик, ты же «Бабу Ягу» играешь! Не торопись – мы играем тему, а ты в духе романсов что-то рисуешь». А потом запускаем Рому – он быстрее Пако играет. А когда настанет моя очередь, я буду импровизацию играть. Мне уже не хочется технику показывать. Я все всем доказал.