Все уже повесились — хватит

17 и 18 мая в новосибирском театре «Глобус» состоится премьера спектакля «Коварство и любовь» по пьесе Шиллера. Над премьерой работает один из самых известных и противоречивых режиссеров нового поколения Нина Чусова, которую с «Глобусом» связывают давние отношения: в 2006 году она поставила «Женитьбу» Гоголя, а в 2008 принимала участие в постановке «Каштанки» по Чехову.

— Нина, расскажите, как у актрисы самарского театра созрела мысль стать режиссером?

— Всегда хотела быть режиссером! Это у меня в крови. Даже в десятом классе в сочинении на тему «Кем хочу быть» писала: «Хочу быть режиссером». В школе я всегда была культмассовым сектором, постоянно сочиняла, придумывала что-то. В пятнадцать лет отправила документы во ВГИК. Мне прислали бумажку с ответом, что рановато еще, нужно в общем хоре попеть, прежде чем солировать. Я восприняла это так, что сначала нужно побыть артисткой. После школы поехала поступать в Москву, и единственный вуз, куда я не показалась, был ГИТИС. На него у меня уже не хватило сил — меня не принимали нигде, и я уже начала рыдать: «Мама, поехали домой». В итоге, спустя несколько лет поступила в ГИТИС, только уже на режиссуру. У меня все так — жизнь идет по спирали. После Воронежского театрального института опять поехала в Москву, уже как актриса. Показываться в театры. Смотрел меня и Леонид Ефимович Хейфец, и Константин Аркадьевич Райкин. Не взяли. Я уехала работать в Самару. А позже именно Хейфец стал моим мастером режиссуры, и первый спектакль я ставила в театре у Константина Райкина. Так что жизнь лучше нас все знает и делает расстановки правильнее, нежели хотелось бы на первый взгляд. 

— Что для вас означает расти в профессии — увеличение количества приемов или углубление в смыслы драматургии?

— В начале пути всегда содержание отдельно, а форма отдельно, и как они соединяются — большой вопрос. Молодой режиссер видит только частичку целого. Но чем дольше ты находишься в профессии, тем скорее тебе с каждым разом в голову приходит решение, ключ. Мне уже не нужно сидеть над пьесой с ручкой и записывать каждый ход по репликам. Я сейчас пьесу с собой даже не ношу, потому что знаю ее наизусть. Она у меня сразу раскладывается в голове по файлам. Это и есть опыт. Ты постепенно учишься видеть все целиком. Думаю, что у гениального режиссера общая картина возникает в тот же момент, как только он берет материал. Он знает все про текст, про то, как делать спектакль, про сверхзадачи, и это все у него совпадает в гармонии.

— После выпуска спектакля у вас возникает чувство удовлетворения?

— Все мы идем в профессию режиссера, чтобы получить эйфорию в конце. Но со временем понимаешь, что такое истолкование профессии неверно. Ожидаемой эйфории никогда нет. Еще в момент репетиции можно на нее надеяться, и это бодрит, ведет к финалу. Но в финале ничего, кроме самобичевания, не возникает. В момент выпуска и премьеры ты не отпускаешь от себя спектакль, он вызывает в тебе бурные эмоции. Я вообще не могу смотреть свои премьеры. Мне кажется, что зрители видят все огрехи — и это катастрофа. Даже если будут хвалить, сам ты не бываешь доволен. Так что после выпуска надо переключать внимание на что-то другое, желательно длеать это без перерыва. Иначе начнется анализ, и депрессия обеспечена. Чтобы суметь понять и оценить то, каким спектакль получился, нужно абстрагироваться от него. К своим давнишним спектаклям я могу относиться так, как будто не я их делала. Там была другая Нина. С другим мировоззрением. И спектакль выражал ее определенную точку зрения на определенный период времени. 

— Поставленная вами драматургия в основном принадлежит классике. Она вам ближе?

— У нас в России есть проблема с молодыми драматургами. Они находятся в состоянии социальной раздраженности. Их интересует не конструктив, а чернуха. Эти темы надоедают, и все про это уже написано в прошлом веке: уже все умерли от наркотиков, все повесились. Хочется некоего шекспировского полета, обобщения эпохи. А пока этого в сегодняшней драматургии нет. У Гоголя, Гофмана так все красиво написано! И потом, с жестокостью у меня как-то не получается… Нет желания ставить про это. Читать могу, смотреть могу. Я всего Мак Донаха прочитала, и мне в принципе понравилось. Но его герой мне не близок. Я люблю, чтобы зритель плакал, смеялся, и внутри него оставалась здоровая нота, надежда на то, что все будет хорошо. А когда зрители плачут, смеются, но уходят после спектакля с чувством безысходности, мне сразу становится плохо. Я так устроена. Но это нормально! Потому что есть другие режиссеры… Например, Кирилл Серебренников гениально делает такие вещи. 

— Вы долго вынашиваете идею спектакля?

— Материал приходит ко мне сам. Я не могу вычитывать его, выискивать. Я могу перебрать кучу литературы, но мне ничего не понравится, не откликнется во мне. Пьеса всегда приходит сама. Находит тебя, попадает в сердце, и с этого момента начинается разработка. Весь мозг принимается работать на этот материал. Почерпнуть идеи можно из совершенно разных областей: из художественной литературы, рисования, из йоги, из психологии… Сведения оттуда перерабатываются, а потом из них возникают приемы, которые впоследствии называются театральными. Как и мозаика, спектакль складывается по кусочкам. Слышу вдруг музыку и понимаю, что она подойдет для «Коварства и любви». Потом со временем действия определилась… И раз — вырисовалась целая картинка. Этот процесс может идти год, а может и неделю. В зависимости от того, как резонирует твой организм. Но бывает, что приходится делать работу на заказ. Например, ледовые шоу для Татьяны Тарасовой. Здесь уже на первый план выходит ремесло. Нужно технически подойти к делу, заставить себя все расписать, чтобы было четкое понимание того, что все находится на своем месте. И тут ты учишься технологии, которая тебе также очень пригодится. 

Фото: Андраш Фекете

— Новый век вернул в нашу жизнь слово «пафос» в новом значении. С точки зрения современности, «Коварство и любовь» — вещь весьма пафосная. Во многом за счет языка произведения. Как вы собираетесь с этим справляться?

— Когда артисты первый раз прочитали пьесу, у них был ужас в глазах. Что делать с этими неподъемными фразами?! И я им сказала, что мы попробуем найти ключ к словам. И когда мы стали следить за сюжетом, разбираться в поступках, характерах, стало видно, что все пафосные слова оправданы. Мы, прежде всего, оправдали произнесение этого непростого текста. Следующей задачей было наложить его на происходящее так, чтобы это выглядело естественно. Потому мы начали моделировать ситуации, смотреть, что в них происходит. Это очень интересная работа, и артисты ей увлечены. С каждой репетицией текст как будто бы упрощается. Мы стараемся вернуть искренность восприятия красивых, высоких слов. Так что в спектакле текст не будет смотреться как пафосный. Но не потому, что мы цинично к нему отнеслись.

— Шиллер остался в истории театра как драматург-просветитель. Спектакли по его пьесам и сегодня должны продолжать эту традицию? И какой смысл, на ваш взгляд, современный театр имеет в жизни зрителя?

— Театр всегда приложение к тому строю, который существует в стране. И он всегда в определенной степени будет нести идеологию, которая у нас пропагандируется. Но и воспитывать он тоже будет. Ведь о чем «Коварство и любовь»? О том, что в мире произошла подмена любви на секс. О том, что самое главное — быть успешным, совершить сделку. И о том, что два человека могут любить друг друга. Не делать выгодные партии, а просто могут полюбить. Главная героиня, Луиза Миллер, по моему ощущению, — своего рода Мадонна. Она абсолютно святой человек. Ее мучают, истязают, на нее навешивают кучу лжи, и она прорывается сквозь это непротивлением. Она ни с кем не вступает в борьбу и выигрывает. Тема этого спектакля для меня очень современна. Тем более, там идет речь о тоталитарном государстве. Германия, где каждый шпунтик, каждый винтик должен быть на своем месте. И вдруг у этих шпунтиков-винтиков появляется другая вибрация! Любовь разрушает устои, принципы. Это мощная сила, которая в силе не выражается. И в спектакле подтекстом будут звучать вопросы к зрителям: все ли у вас в порядке? Все ли настройки у вас на тех частотах, которые должны быть у Человека, а не жителя некоего общества? С одной стороны, кажется, что роли у театра никакой нет. А с другой стороны, она велика! Люди приходят сюда, чтобы получить ответ на интересующий их вопрос. При этом вопрос может быть не сформулирован, и они могут думать, что идут, чтобы их просто повеселили. Я — за театр! Мы в театре создаем некие символы, некие коды для решения различных проблем. Так что театр не такое уж банальное место. Он никогда не умрет. Хотя со временем может произойти его трансформация и выход на новый уровень. Как сказал апостол Павел: «Не все мы умрем, но все изменимся». И даже если все рухнет, то обязательно понадобится театральная фантазия, мечта. Хотя бы для того, чтобы просто улучшить настроение в самых безысходных обстоятельствах.