Он остается символом эпохи

IN MEMORIAM

9 июля 1996 года, поздно ночью позвонили друзья и сообщили, что Сергей Курёхин умер…

Первую весть о его нездоровье я получил ещё в апреле, когда делегация питерских деятелей культуры на праздновании 60-летия Томской филармонии сообщила, что Сергей лежит в реанимации с болезнью сердца. Ну что же, болезни сердца, к сожалению, лидируют, инфаркты молодеют, и у лиц творческих они так часты. Ладно, подумал я, всё образуется, Санкт-Петербург – город, где медицина сильна. Но уже летом, на фестивале «Свинг белой ночи» во время концерта, сбор от которого должен был поступить на лечение Курёхина, коллеги сообщили диагноз – саркома сердца! Обладая достаточной суммой медицинских знаний, я сразу понял, что это приговор, шансов – один из тысячи. Временно удлинить жизнь могла только пересадка сердца, проблематичность которой в России очевидна. А уже потом московские коллеги сказали, что процесс запущен и катастрофа неминуема.

Судьба безжалостно к артистам джаза. Да простят меня все остальные люди искусства, но у джазменов она так часто трагична… В том же году после пустяковой операции на коленном мениске умер величайший, не знавший себе равных саксофонист Джэрри Маллиган. Зимой же предыдущего, покинутый и забытый всеми, практически под забором замёрз легендарный композитор и лидер больших оркестров 60-70 гг. Вадим Людвиковский. Весной ушёл в иной мир человек, который своими передачами о джазе сделал больше, чем всё ЦРУ в целом – Уиллис Канновер. Ранним летом мир джаза лишился своей королевы – Эллы Фитцджеральд…

И Сергей Курёхин, музыкант, композитор, неистовый затейник, якобинец – в расцвете лет, таланта и мастерства…

Впервые я его увидел, услышал и играл с ним в мае 1978 года, когда его, двадцатичетырёхлетнего, совсем ещё неоперившегося пианиста привёз на фестиваль в Куйбышев (ныне Самара) Анатолий Вапиров. Будучи известным в мире рок-музыки, он вошёл в советский джазовый авангард смело и стремительно. Учить его не надо было, а всё новое он хватал на лету. Курёхин не бросил рок, его проекты с Борисом Гребенщиковым и Виктором Цоем  уже нашли достойное место в истории отечественной поп-культуры. В джазе он примкнул к новому крылу реформаторов, и хотя многие, особенно в родном Питере, его за это недолюбливали, он, не обращая внимания на традиционалистов, уверенно стремился вперёд.

1981 год. Громадный фестиваль в Ярославле, где мы представили самый спорный коллектив, куда вошли тогда ещё тоже молоденькие и малоизвестные Игорь Бутман, Пятрас Вишняускас, Витаутас Лабутис, «Фагот» Александров. В том же году мы трижды встречались в Питере, Красноярске и Москве.

С 1983 года, когда вернулся Вапиров, Курёхин организовал некое новое джазовое братство, куда примкнули Иварс Галениекс, Валентина Пономарёва, Бутман и автор этих строк. И с этого времени в течение практически пяти лет наши пути пересекались каждый год по многу раз. Мы кочевали из города в город, были моменты, когда приходилось делиться куском хлеба и укрываться одним одеялом, играли сложную, малопонятную музыку, вызывали споры и порой скандалы. Это было чудесное время, когда российский джазовый музыкант был самой свободной личностью.

Помню под осенним дождём тосты под шампанское на берегу Саяно-Шушенского водохранилища, где мы провозглашали примат неограниченного импровизационного джаза. Помню пыльные студии «Мелодии» и накал страстей при записях с Чекасиным, Молокоедовым, Пономарёвой. Помню бессонные ночи в аэропортах Сибири, полушпионские операции по передаче звукозаписей в Англию, где наша музыка впервые стала издаваться…

Сергей Курёхин, не расставаясь с джазом, продолжал активно музицировать, что-то сочинять и стал лидером целой серии музыкального перформанса «Популярная механика», эстетику и сущность которого ещё предстоит изучить.

Его редкое джазовое наследие – слава Богу! – осталось зафиксированным. Свыше десятка альбомов, вышедших в Лондоне и России, могут вам достаточно убедительно представить его возможности. Он был уникальным сольным пианистом, и я, к сожалению, не знаком с его музыкой для кинофильмов, театральных постановок, мюзиклов, но знаю, что много нереализованных мелодий, музыкальных драм и проектов осталось где-то в лабиринтах прошлого.

О Курёхине можно написать роман – о том, каким противоречивым и неистовым человеком он был. Вся его музыкальная деятельность, актёрские работы в кино, литературные опусы и общественная жизнь несли печать гениальности и мучений от невозможности реализации своих идей. Порой разговаривать с ним о чём-то серьёзном было невозможно, шла ли речь об «Истории» Геродота, Арчи Шеппе, технологии выращивания кактусов или политике. При этом сквозь постоянный едкий смех, ядовитую сатиру, ёрничество, вечную насмешку над нами и самим собой, сквозь перманентный шабаш ленинградских тусовок – всегда проглядывали острый ум, философский рационализм и тонкая ранимая душа. Он был непререкаемым вождём не только питерского художественного андеграунда, но и символом той предреформаторской эпохи в истории России, которая привела к реалиям сегодняшнего дня.

И что бы ни говорили критики, недруги и обыватели-завистники, место в Пантеоне Славы российской музыкальной культуры господину Курёхину обеспечено.

Мы будем тебя помнить вечно, пока живы сами.