Стук лимоновских копыт

Я ничего не смыслю в русской литературе. Особенно в русской современной литературе. Так уж повелось. В школьные годы чудесные мне, далеко не самому плохому ученику в классе (касательно предметов гуманитарного цикла, по крайней мере), меньше всего хотелось читать своих соплеменников, современников и соотечественников. Судите сами, на первом уроке литературы в пятом классе я просто таки пригвоздил к доске доблестную Людмилу Макарьевну (царство ей Небесное), когда на классический вопрос о прочитанном за летние каникулы произведении выпалил: «Старик и Море». Причем это была правда. Именно эта правда и заставила строгую, по-советски железную литературную леди влюбиться в вечно встрепанного (не поймешь, то ли не причесан, то ли от природы кучеряв), в школьном костюме явно не его плеча (оно и понятно — как сейчас помню — пиджак был мне мелковат). Именно эта вот правда и заставила округлиться и без того огромные диоптриевскими стараниями педагогические глаза, когда я, по просьбе учителя принести свою самую любимую книгу, принес носовского «Незнайку». И не поймешь, из хулигнства ли али из лени природной.

Дальше — больше. В старших классах из знаковых произведений мимо не прошли, пожалуй, только «Котлован» Платонова да «Мы» Замятина. Где-то вдали полупрозрачными инкубами маячили Достоевский и Булгаков. Да и то, если в случае с первым все было просто — один роман — одна экранизация, то в случае со вторым все обстояло с точность до наоборот — то бишь диссидентски неверно: проза, мелочь пузатая, Полиграф Полиграфович и про то, как близнецы кого-то там довели до белого каления — все уже было. Только вот значительный, пусть и расхватанный на цитаты, «М&M» не произвел должного впечатления. Параллельно этому над школьником Черной Ключницей нависала литература запрещенная, литература взрослая. Русские цветы зла и всевозможные инфант террибле. В тот период к оным относились Довлатов, Пьецух и, разумеется, как и у всякого подростка, Эдуард Вениаминович Савенко…

Именно поэтому я, как и прежде, ничего не смыслю в русской литературе. Именно посему и отказываюсь понимать затасканную везде и всюду фразу писателя Прилепина, что Шепелёв-де есть «самый необычайный, самый непредсказуемый и самый недооцененный персонаж современной молодой литературы». Отказываюсь понимать, скорее всего, от большого ума.

Итак, с первых страниц своего романа с глубокомысленным, надо сказать, названием «Maxxximum Extremim» Шепелёв-Писатель погружает нас на самое дно российской глубинки. Причем глубинки студенческой. Чуть позже глубинка студенческая превращается в глубинку аспирантскую. Еще чуть позже просто в глубинку… Именно на этом дне и происходит большая часть трагического жизнеописания Шепелёва-Писателя.

Вообще, при упоминании темы дна социального сам собой всплывает писатель Горький с его бессмертным уже произведением «На Дне». Оно и логично — плавали, знаем. Завербовав себе такое козырное название для произведения, лукавый Горький тем самым отгородил себя от массы последователей, подражателей и слюнобрызжащих фанатиков, с преданностью подопытной крысы штампующих названия-дубли, названия-плагиаты, названия-близнецы и по-крысиному же активно размножающихся писателей. Чего стоит один писатель Факовский с его интернет-дилогией «На Струе» (хвала русским кинопрокатчикам и переводчикам, поспособствовавшим мимикрии уэлшевского романа про героин и считающих поезда). От себя могу добавить, что и по сей день хорошим тоном считается использовать иностранные слова в названиях произведений. Причем, возможно, даже жаргонные. Так, продолжая тему дна социального, следует отметить, что в старушке Англии существует прекрасный термин «The Abyss», которым можно обозначать не только морское, но и социальное дно. Опять же стараниями прекрасного панк-шансонье Нигеля Бурха (Nigel Burch) мы знаем отличное устойчивое английское выражение, характеризующее жителей этого самого социального Дна, — People of the Abyss. Чем не название для романа? Опять же, в русской транскрипции так прекрасно греет слух… Ну да ладно. Отвлекся.

Писатель-Шепелёв прекрасен в своей непосредственности. В непосредственности, с которой он приглашает своего Читателя проникнуть в свою Цитадель Зла. Цитадель, в которой из углов лезут бесы и нехристи, которыми уже давно пугали и шокировали — если не отцы-авторы книг столь популярной «оранжевой серии», то уж точно пугали и манили соседские бараки, стройки, подвальные двери с сорванными петлями… Один мальчик пошел на стройку гулять и не вернулся… Одна девочка спустилась в подвал, а там на полу шприцы и на стенах надписи Metallica…

Выдаваемая Писателем-Шепелёвым за чистую монету белогорячечная реальность способна поразить и заставить задуматься разве что либо гуманоида, либо человека, лишенного какой бы то ни было социализации. Сцены пьянства и быта, столь мило смакуемые Писателем-Шепелёвым, тоже не открывают Америк, а скорее вызывают горькую усмешку герпесных губ из серии «плавали-знаем». Что по-настоящему плохо — внезапное вкрапление в эти сцены околомистических нитей. А именно — образ покойной соседки, с которой герои Шепелёва-Писателя вынуждены, аки Гоголевский Хома Брут, ночь ночевать. Не понятно, на что делал Автор акцент и на кого ориентировался, но до Мамлеева ему не хватило природной врожденной метафизической глубины (если долго смотришь на Бездну, она начинает следить за тобой), а до Масодова, слава Богам, — нарочитой мортальности вкупе то ли с коммерческим ходом, то ли с врожденным идиотизмом.

Особая линия романа — линия музыкальная. Ведь Шепелёв-Писатель не просто Писатель, но еще и Шепелёв-Музыкант.  Причем, как показала интернет-практика, достаточно известного тамбовского ансамбля. Ансамбля с претензией на актуальность, остроту и новое слово в альтернативной музыке. Однако, как известно, рак не свистнет, гора не родит мышь, а Земля Русская, тем не менее, дураками да гениями доморощенными, увы, богата. Так было в случае с проектом «Гражданская Оборона», лидер которой, сам того не ведая, после своей трагической кончины оставил после себя столько последователей, продолжателей, носителей идей и просто сковородниковых, что, думаю вертится ему и икается и по сей день. Случай Шепелёва-Музыканта, пардон, Шепелёва-Писателя немного иной — исходя из описываемого в романе рок-н-ролльного поприща, равнение прежде всего бралось на Запад. По крайней мере, среди укола для поднятия духа в романе использовались Therapy, Ministry и, что наиболее досадно, Korn, Limp Bizkit и SOAD. А это говорит уже о многом. Говоря субъективно, меня, человека проливавшего слюни и слезы на голубой экран в 1997 году при просмотре сборника клипов The Pogues, всегда настораживали люди, в качестве своей любимой группы называвшие, например, Purgen. Ну да ладно! Артемий Кивович, молчать! Кышь под шконку! Кышь!

В общем, кто не любит группу НОМ, должен быть большим говном. А чтобы быть группой НОМ, нужно просто быть группой НОМ.

Не менее трогательна любовная линия шепелёвского романа. Тут все как у Владимира Семеновича — уж не знаю, чего она делала, видно паспорт пришла получать. Молодая, красивая, белая…. И дальше по тексту. До самого последнего момента над влюбленным героем летают феи и эльфы, от дуновения крыл которых веет прекрасным — то миллеровскими созерцаниями, то цинизмами Великого Хэнка, а то и вовсе средь шелеста крыл слышен стук лимоновских копыт. Особо явным этот стук становится, когда дело переносится в святая-святых современной российской литературы — в спальню, во время самого что ни на есть коитуса (не забывайте, автор этих строк ничего не смыслит в современной русской литературе). Лимоновские копыта проносятся над мокрым от страсти и других выделений ложем Шепелёва-Писателя, оставляя после себя незарубцевавшиеся шрамы на запястьях того же подростка Савенко, плавно перерастающие в засосы и укусы его старшего отпрыска Эдички. Пусть только в иной ипостаси. Мучениям Шепелёва-Любовника нет предела. С горя он бросается в такие глубокие экзистенциальные дебри, что, доведенный до значимости дориан-греевского портрета, культ анального секса есть абсолютное ничто по сравнению с миром тех материй и форм, в которых витает Шепелёв-Страдалец. В этих дебрях юродивые  поэты и писатели со всей Земли Русской сплетаются в бесконечные оргии, на бесконечных московских, питерских кухнях, в нескончаемых гостиницах и раутах, они читают стихи, издаются, спорят, пьют водку, хватают суккубов за выпуклости, совершают мартышечьи прыжки из кровати гостиничного люкса в близлежащую рюмочную. И все это под зорким оком мохнатого и пузатого гуру, который и сам бы не прочь ухватить припухлость, курнуть, выпить, прыгнуть, да видно статус Великого Поэта Сия Руси не позволяет. Вот и приходится лежать на диване в домашнем халате, сложив ручки на уютном пузе, и сонно, по-кошачьи наблюдать хороводы планет… Выбравшись из этих дебрей, Шепелёв-Писатель, терзаемый фантомными болями, пытается найти свою культю личности, но находит лишь иглу, на краю которой, к сожалению не танцуют ангелы, а висит всего лишь клочок коричневой ваты…

Именно на этом моменте и хочется поставить точку. Точнее сказать, многоточие. Согласитесь, ведь многоточие есть некий инструмент психологической защиты — авось, допишет, авось, будет еще что добавить. Будет, что додумать. Кому-нибудь.

Потому что я ничего не понимаю в современной русской литературе.

То, что было написано выше, есть некая попытка рецензии на роман «Maxximum exxtremum» Алексея Шепелёва, тамбовского писателя, поэта, музыканта, кандидата филологических наук, номинанта премии «Дебют» в 2002 году. Даже и не рецензия, скорее так  — мысли. Никого не хотелось обидеть, никому не хотелось ничего навязывать. Большая часть персонажей, описанных выше, действительно существовала, да и существует до сих пор. Дай бог им здоровья.