Фантастика, которую мы потеряли

Rowena Morrill

Фантастика — это в некотором смысле непонятный книжный жанр. C одной стороны, горы печатной макулатуры, где герои, вооруженные бластерами, мужественно и героически превозмогают козни злобных инопланетян, а с другой — множество авторов, претендующих на то, чтобы считаться классиками серьезной™ литературы. Традиционная гуманитарная интеллигенция снисходительно усмехается, когда слышит что-то о корифеях фантастики, а технари, наоборот, представляют собой основную целевую аудиторию фантастов.

Искать корни у фантастической литературы, скорее всего, бесполезно. Так или иначе, элементы фантастического в литературе встречаются по меньшей мере с античности. Утопии, мистические допущения, неведомые страны с чудесными обитателями — все это есть как в античной, так и в средневековой художественной и философской прозе. Правда, нужно отметить, что чаще всего такие элементы вводились лишь в качестве художественного приема, чтобы оттенить морализаторский сюжет, создать антураж или скрыть злободневный политический подтекст.

Кадр из фильма "Метрополис" (Metropolis) Фрица Ланга (1927)

С распространением в XIX веке позитивизма, становлением научного мировоззрения и гигантским рывком в технике появляется такой жанр, как научная фантастика. Первоначально, по-видимому, суть его заключалась в популяризации научного знания и позитивистского взгляда на мир. Добрую половину произведений Жюля Верна легко можно интерпретировать с точки зрения этого критерия. Но все-таки первым настоящим писателем-фантастом стоит, наверное, признать Герберта Уэллса. Там, где другие авторы лишь стыдливо обрисовывали контуры будущего литературного пиршества, Уэллс создал сюжеты, которые в последующее столетие множились тысячами: войны с пришельцами, параллельные миры, путешествия во времени, люди-невидимки, безумные эксперименты ученых над животными с последующими ужасными мутациями и так далее. Почин был подхвачен, и вскоре множество авторов ваяли нетленки по мотивам произведений ставшего сегодня классиком англичанина. Машина бульварного чтива заработала на полную мощность, быстро придав фантастической литературе статус развлекательной (сегодня даже «Звездные войны» упорно называют science fiction, пусть и с приставкой soft, хотя составляющая science там напрочь отсутствует). Этот стереотип, как и всякий другой, мне кажется, стоит попробовать разрушить, сосредоточившись на серьезных sci-fi авторах, претендующих на звание классиков, и эволюции жанра в целом.

Кадр из фильма "Роковые яйца" Сергея Ломкина по мотивам одноименной повести Булгакова (1995)

Первая мировая война разрушила наивный позитивизм, которым пропитаны ранние серьезные фантастические произведения. Ушла целая эпоха в жизни человечества, однако фантастика как жанр в 1920-е осталась и окрепла. Правда, ее можно разделить условно на две части: коммерческая фантастика, представленная преимущественно американскими писателями 20-х годов (типа Эдгара Берроуза — автора почти бесконечных приключений Тарзана и барсумского цикла о Марсе), и советская фантастика, которая стала наследницей позитивизма второй половины XIX века. Страна, где победили идеи социализма, то есть в самом общем виде рационального обустройства человеческого общежития, не могла не создать культ науки и сформировать соответствующий социальный заказ у писателей. Алексей Толстой, Богданов, Обручев, Беляев, даже Булгаков писали романы и повести в жанре научной фантастики или с ее элементами. Кроме пропаганды идей научно-технической революции и широких дискуссий о будущем, эти произведения несли в себе еще и просветительский заряд. В 1920-е читающая публика в Советской России сильно отличалась от той, что была в 1910-е. На смену рафинированной интеллигенции и мизерному слою научно-технических работников пришли вчерашние крестьяне и рабочие, только выучившиеся читать, но зато прошедшие через горнило Гражданской войны и поднявшиеся по социальной лестнице благодаря комсомолу, партии и Советам. Естественно, что качественно написанная фантастика, одновременно просвещающая человека как технически, так и социально, оказалась востребована обществом. Таким образом, советская фантастика 1920-х годов имеет сильный перекос в образование, а не в футурологию и сложные проблемы, связанные с техническим и социальным развитием человечества. Но, безусловно, сюжеты, по которым герои-земляне, высадившиеся на Марсе, обнаруживают там классовое общество угнетенных и эксплуатируемых марсиан и устраивают попытку социалистической революции («Аэлита» Толстого), очень хорошо раскрывают дух времени.

Кадр из фильма "Чужой" (Alien) Ридли Скотта (1979)

Следующий взлет интереса к фантастике пришелся на послевоенные годы. Создание сначала атомной бомбы, а затем и атомных электростанций, мощный рост числа университетов и доступа к ним населения, наконец, начавшаяся космическая гонка — все это должно было стимулировать интерес к науке и давать пищу для размышления о ее будущем. Так и было. Но кроме того, в это же время в научную фантастику пришли люди, которые сильно изменили ее в литературном плане. Пожалуй, до послевоенного бума фантастическая литература за редкими исключениями должна была, как выразился советский фантаст Казанцев, «звать молодежь в технические вузы». Но с приходом в нее Рэя Брэдбери, Роберта Хайнлайна, Роджера Желязны, Роберта Шекли она обрела столь необходимый для серьезной™ литературы психологизм, глубокую прорисовку персонажей и сложные сюжетные ходы. Одновременно Айзек Азимов, Артур Кларк, Станислав Лем, будучи не просто писателями, но учеными, мастерски рисовали картины будущего со всевозможными парадоксами и проблемами технологического развития человечества. Получилось замечательное скрещивание фантастики и футурологии. Поскольку на 1960-е же пришлись психоделические и сексуальные «революции», то они повлияли и на научную фантастику. Творчество Филиппа Дика и Филиппа Фармера тому пример. Вообще, фантастика в некотором роде помогла этим революциям состояться. Том Вулф в своем «Электропрохладительном кислотном тесте» пишет, что культовый роман Хайнлайна «Чужак в чужой стране» наряду с «Игрой в бисер» Гессе был одним из любимых произведений Кена Кизи — основателя первой в Америке коммуны хиппи. Собственно, сюжет «Чужака» вполне способствует принятию читателем идеологии хиппи.

Кадр из фильма "Аэлита" Якова Протазанова по одноименной повести Алексея Толстого (1924)

С послевоенными временами связано и появление такого поджанра фантастической литературы, как фэнтези. Конечно, в формате сказок он существовал всегда, но именно с Толкиена и его произведений «Хоббит» (1937) и особенно «Властелин колец» (1954–55) фэнтези вышло на принципиально новый уровень. В отличие от большинства современных авторов, пишущих в этом направлении, Толкиен был академическим филологом, и «Властелин колец» создавался не как развлекательная книжка, а как английский эпос, как подражание профессионала-филолога мифам и сказаниям древности, в первую очередь северных народов Европы (германцев, кельтов, финнов). Может быть, во «Властелине колец» и тем более «Хоббите» это не так заметно, но вот «Сильмариллион» — история Средиземья от сотворения мира до события «Властелина Колец» — можно сравнить со «Старшей Эддой» или «Калевалой». В эссе «О волшебных сказках» Толкиен обрисовал свое понимание жанра фэнтези, которое, по его мнению, призвано восстанавливать душевное равновесие людей, травмированных современным индустриальным обществом. К сожалению, после него в этом жанре серьезными можно назвать лишь пару авторов типа Урсулы Ле Гуин или Роджера Желязны. По большей части современное фэнтези представляет собой «мясо с мечом и магией».

В СССР подъем качественной научной фантастики пришелся приблизительно на то же время, что и на Западе. Начало его связано, пожалуй, целиком с именем Ивана Ефремова. Будучи талантливым самородком, которому революция открыла дорогу в жизнь, он стал талантливым ученым, доктором биологических наук, основателем раздела тафономии в палеонтологии и одновременно сильным писателем и, не побоюсь этого слова, даже философом. Его роман-утопия «Туманность Андромеды» вышел в 1957 году, когда СССР запустил в космос первый спутник. Этот роман произвел среди молодого советского поколения эффект разорвавшейся бомбы. Мастерски описанное технократическое будущее, где все люди — ученые, а вековые проблемы человечества, связанные с распределением материальных благ, разрешены на основе коммунистического идеала и изменившегося сознания людей новой эпохи, обеспечил ему огромную популярность. «Туманностью Андромеды» буквально зачитывались молодые советские ученые (в 1950-е – 60-е годы СССР строил мощный научно-производственный комплекс, в том же 1957 году было принято решение о строительстве новосибирского Академгородка), видя в ней будущее своей деятельности. За Ефремовым последовали другие писатели — братья Стругацкие, Сергей Снегов, но он оказался первым, кто создал новую советскую фантастику, значительно отличающуюся от той, что была популярна в 1920-е – 30-е. Опять же Ефремов вместе с братьями Стругацкими — одни из немногих советских/российских писателей-фантастов, которых можно поставить в один ряд с лучшими писателями западной научной фантастики.

Кадр из фильма "Собачье сердце" Владимира Бортко (1988)

Научная фантастика в мире находилась на подъеме где-то до конца 1970-х годов. Трудно сказать, с чем связано ее угасание после этого периода. Вероятно, с окончанием космической гонки и падением соответствующего широкого интереса к науке. Опять же нельзя забывать о том, что фантастика — это практически всегда «литература эскапизма», литература, через которую люди уходят из реального мира в мир грез и фантазий. И неважно, пестрая ли это картина технократического будущего или сказочный мир орков, гоблинов и могущественных волшебников. То, что в 1950-е – 70-е качественная фантастическая литература издавалась в больших количествах и находила отклик у читателей — это не только литературное, но и социальное явление. С крахом попыток «убежать от мира» в реальности закончилась и масштабная проекция этих эскапистских попыток в тексты.

Безусловно, и в 80-е, и в 90-е, и сегодня работали и работают очень много писателей-фантастов, любой книжный магазин завален грудами разнообразной фантастики. Но, на мой взгляд, современные фантасты за редкими исключениями к стыду своему не могут составить конкуренцию поколению писателей сорокалетней давности. Для большинства из них написание фантастики не более чем писательский бизнес, а не творчество, не желание поставить перед читателями новые и важные проблемы или хотя бы просветить их по поводу последних достижений науки. Беллетристика победила литературу. Свою роль, наверное, здесь сыграло и нежелание писательского сообщества воспринимать фантастов как равных себе. В советские времена унылый бытописатель, художник «производственного романа» гораздо сильнее котировался во множестве издательств, чем начинающий фантаст. И сегодня трудно представить, чтобы Нобелевская или иная не специальная премия по литературе была присуждена фантасту. Писателю, описывающему свои наркотические трипы, — пожалуйста, а вот фантасту — увольте. Хотя, в самом деле, трудно понять, в чем причины такого гуманитарного снобизма. Почему сюрреализм, мистические допущения, мистический реализм или постмодернистская психоделика проходят по ведомству серьезных™ литературных жанров, а научная фантастика нет. Можно ли поставить в один ряд таких писателей, как Иван Ефремов и Альбер Камю? Или Хулио Кортасар и Роберт Хайнлайн? Мне кажется, вполне.