Поэзия — суть дисперсия

Помните такую детскую интерьерную игрушку — шар, а внутри него, к примеру, — домик, рождественская елка, дед-мороз? Переворачиваешь шарик — и Там, внутри, начинает идти снег. Есть какая-то меланхолическая печаль в созерцании мира, закупоренного в стекло. ОТТУДА — тебя не видно. ОСТЮДА — тебе ничего не слышно.

Фото Романа Брыгина

Часто случается так, что даже очень хорошие стихи сопротивляются любой попытке выпустить джинна, раскупорить шарик. Их мир обволакивает цельнокроеная полупрозрачная оболочка — читай, анализируй, делай выводы, но ни дышать воздухом этого мира, ни услышать живой голос поэта все равно не удастся. Наоборот бывает гораздо реже. Но тем приятней держать в руках книгу, которую можно «открыть» по-настоящему и содержание которой составляет не количество страниц и знаков, но вселенная, априори бесконечная.

Стихи Ивана Полторацкого — это мир открытый и мир огромный. Открытость здесь ни в коем случае не находится в прямой зависимости от событийной или чувственной откровенности. Это открытость иного рода, ее этимология — в честности, с которой автор подходит к трансляции смыслов изнутри — вовне. Огромность же — это простор и воздух, многослойность каждого отдельного текста, который словно бы протягивает руку другим текстам, а те, в свою очередь, — третьим, и стихотворное пространство предстает перед нами абсолютно цельным, живым, дышащим организмом-вселенной.

Вообще, анализировать стихи почти невозможно, так как смыслы, в них заключающиеся, чаще всего нельзя выразить и объяснить вне пространства самого стихотворения. Стихотворная форма или вернее — стихотворение как идея — в состоянии соединять несоединимое, аккумулировать неаккумулируемое, собирать разрозненное столь компактно и лаконично, что любые размышления поверх кажутся почти бессмысленным набором слов. Но произносить этот набор слов все равно нужно, так как явление, неотмеченное словом публично, всегда стремится к локализации в «узких кругах». Хотя не стоит забывать, что любому интерпретатору поэтических текстов нужно быть скорее осторожным, чем остроумным. Их ни в коем случае нельзя расчленять на художественные приемы, лучше всего — просто читать или же, когда действительно необходимо сказать, — бережно брать в руки, подносить к самым глазам и рассматривать, как хрупкую вещь, а говорить — как можно тише. Как написал Дмитрий Воденников в эссе о книге Тимура Кибирова «Интимная лирика», «о стихах надо говорить только в режиме любви. Любви к ним, а следовательно, к их создателю. Если этого нет — не стоит сотрясать декабрьский воздух». Поэтому попытаемся поговорить о стихах Ивана Полторацкого тихо, немногословно и с любовью.

Фото Романа Брыгина                                                                                                 

 1.

"Чтобы получить поэзию — раз|           

ла-мы-вай сухую ве-точку фразы, пока не появится сок; набери полный рот булыжника и разговаривай с океаном, пока не выучишь его на-речие в совершенстве; изобретай язык заново: чёртово колесо, кругосветлое путешествие; переписывай с чёрным упорством книжника то, что тебе отмечено— в подлиннике ногтём того, кто был раньше и старше и ^выше; копируя его почерк, надламывай кисть ради одной-единственной буквы". 

Сборник называется «Ангело(ло)г». Назвать таким образом книгу, которая появилась на свет в 2009 году от рождества Христова, — достаточно смелый шаг, возможно, что и неосознанно-смелый, но вырывающий книгу из контекста сегодняшней литературной традиции, что, на мой взгляд, уже само по себе хорошо. В предисловии сказано: «Это всего лишь каталог моих ангелов. Короткие встречи с ними. Ранние и те, которые станут ранними», но Иван действительно изобретает язык заново, поэтому слово «ангел» не стоит воспринимать буквально. Если внимательно прочесть книгу, то можно прийти к выводу, что «ангел» здесь — это ипостась человека, которая единственно оправдывает существование нашего вида. Если вычесть из Человека социальное, общественное, болезненно-животное, вычесть исторический контекст, быт, то останется — ангел, и именно наличие ангела внутри делает Человека Поэтом:

Я бутылкой качу по дну,
за волной пропускаю волну,
не тороплюсь: уверен,
(вера никак не версия)
что, разбившийся в кровь о камни,
я проснусь в Галилейской Кане,
(или, может быть, где-то около)
с
тану тёплым и чистым стёклышком,
чудом выброшенным на берег,
отражать первородный свет…
Поэзия — суть дисперсия.
Пре-
ломление Бога
на всех…

2. Для стихов Ивана Полторацкого характерна одна важная черта, напрочь отсутствующая во многих поэтических текстах нашего времени, — смирение пишущего перед чем-то неизмеримо большим, чем он сам. Можно назвать это большее языком, и тогда станет понятно, почему язык позволяет поэту изобретать себя заново. Назовем это большее Богом, и станет ясно, почему Ивану удается говорить о вещах, которые в современной культуре обсуждать почти что неприлично, так, словно бы он производит рефлексию первого порядка. И рефлексия эта — действительно новая, на самом деле — первая, ее первородность не нарушают ни присутствующие в текстах литературные и культурно-исторические аллюзии, ни владение современной стихотворной формой, поскольку и манера ввода этих аллюзий в ткань текста, и способ употребления формы тоже кажутся изобретенными заново:

Человек — это высшая мера вещей,
даже смерть измеряется в человеках,
отсюда следует: не-человек — Кащей,
не человек, а вектор.
Как Карлу сказал Декарт:
«Человек — уравнение неизвестных»
С точки зрения звёздных карт –
пересечённая честность,
зажатая в кулаке судьба,
отношенье столетья и лба —
кто кого расшибёт — угадай-ка?
Человек на луне — Незнайка,
или Армстронг,
если не врут
в Голливуде.
Два человека — парусник.
И ты, Брут — человек.
«Человек…»:
так думал Иисус об Иуде.

Человек — это звучит много,
особенно если в Китае.
Человек! 
Это звучит, люди!
Но откуда сей звук истекает?
В завершении монолога
держит долгую паузу Бог.

После смерти деньги превращаются в чеки.
Если изъять любовь,
что останется
в чеloveке…?

Фото Романа Брыгина

 3.

Очередь в пункт сбора крови.
Цхинвал,
почему ты учишь нас человечности?
Еще пара Бесланов
и Россия вся
будет населена ангелами…
«Знаете, отморозки
Тем и отличаются
от нормальных людей,
что при виде крови
их невозможно остановить.
Приходится.
Применять.
Силу»
Верлибры президента России
Как хорошо, что он — джедай.

Стихотворение «Не больше, чем новости» — одно из немногих, связанных с текущим моментом. С историей. Политикой. Повседневным ужасом. Думается, сейчас в русском литературном пространстве найдется не так уж много текстов, в которых актуальные и острые проблемы были бы раскрыты настолько сдержанно, прицельно точно и ужасающе лаконично. Прочтение этого стихотворения, без сомнения, может навсегда избавить от каких бы то ни было систематических иллюзий (если у кого-то они еще есть) насчет действительности, окружающей нас сегодня:

Бог есть: за последние 60 лет на землю упали только две ядерные бомбы. Бог есть. А еще одного города нет. Онемевший ребенок читает молитву:

«Президент наш, иже еси во Кремле, да пиарится имя твое, да будет воля твоя, как в Осетии, так и в Абхазии, гуманитарную помощь даждь нам днесь;
и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…
Все вранье, нефтяная пленка.
Говорят, что война за горами.
Считайте трупы, не отходя от кассы.
Взвейтесь кострами цены на крупы.
У немого ребенка глаза из пластмассы
«и не веди нас на поражение, но избави нас от политики»
 Аминь.