Женская болезнь

Современная русская женская проза — традиционно слабое звено. В прошлом у нас не было ни своей Жорж Санд, ни Вирджинии Вульф, а в настоящем есть только Рубина, Толстая и Улицкая. Все трое вышли из соцреализма, но, несмотря на очевидное наличие большого таланта, так и не пришли в следующий пункт назначения. Отвалившийся корень «соц-» вышеперечисленные писательницы заменили разнообразными чисто женскими литературными аксессуарами. Повторюсь — все они безусловно талантливы, их проза — профессиональна, интересна и глубока, но почему-то при чтении, к примеру,  и «Даниэля Штайна», и рассказов Толстой, и последней книги Рубиной становится до боли обидно за автора — ведь могла, могла же, но таки недотянула. (Отходя от темы, замечу, что обманутые читательские ожидания — одна из основных проблем сегодняшней литературы в целом).

В новой книге Дины Рубиной — все тот же парадокс: некоторые ее части гораздо больше целого, и целое от этого, конечно, ничуть не выигрывает. Роман начинается письмом главной героини своему мужу: «И будь ты проклят со своим балаганом! Надеюсь, никогда больше тебя не увижу. Довольно, я полжизни провела за ширмой кукольника. И если когда-нибудь, пусть даже случайно, ты возникнешь передо мной…» Что это? Дешевый роман в мягкой обложке или отрывок из детектива Донцовой?

Нет. Это хорошая, добротная современная проза. И чувствительные проклятия не совсем здоровой женщины в следующем абзаце сменяются блестящим описанием небольшой сценки в пражском аэропорту.

Подобные неровности в книге буквально на каждом шагу. Лирическое звучание, легкий ненавязчивый эротизм, нарастающая тревожность, тонкие и точные бытовые описания вдруг обрываются неуместной плоской банальностью. Например, в эпизоде, когда одержимый кукольник Петя привозит свою жену из психиатрической клиники в отель. Женщина еще не совсем здорова, но ему не терпится забрать ее домой. Лиза, так зовут жену, осыпает мужа проклятиями, кричит, чтобы он ни в коем случае не смел к ней подходить. Подоплека конфликта такова: Петя одержим ремеслом кукольника, но не менее одержим и своей маленькой рыжеволосой сумасшедшей женой, с которой познакомился, когда та была чуть ли не младенцем. Тогда, в детстве, он принял ее за хорошенькую куклу, а теперь, в настоящем, он сделал такую куклу — Эллис, точную копию Лизы. Точную до ужаса и до безобразия похожую на живого человека. Лиза ревнует мужа к своему двойнику, и в ее нездоровом рассудке ревность разрастается до невероятных масштабов. Ночью, в отеле, когда жена уже уснула, кукольник, измученный неутоленным желанием, вдруг слышит доносящийся из ресторана мотивчик, под который он исполняет танец с Эллис на выступлениях: «Он не обратил внимания, как сам уже взмыл с постели, и плывет, и колышется, в полнотелом сумраке ночи — правая рука, обнимая тонкую спину невидимой партнерши, согнута в локте, левая умоляюще протянута — и плывет сквозь насмешливо-чувственный лабиринт «Минорного свинга»…» Сюрреалистический танец заканчивается, кукольник бесшумно подкрадывается к постели… И вдруг: «Глубоко выдохнув, опустился на колени у ее изголовья, щекой прижался к одеялу над ее плечом и прошептал:

— Не торопись… Не торопись, мое счастье…» И перед нашим мысленным взором снова всплывает женский роман в дешевой мягкой обложке.

Одновременно в книге мы можем найти и мастерское описание ученических годов Пети — завораживающий рассказ о том, как рос и креп его феноменальный талант кукольника, и разнообразные почти технические детали об устройстве кукол и ремесле кукловода, и почти готически мрачную, но одновременно ироничную сцену в особняке коллекционера, где искусно сделанные, но мертвые игрушки буквально оживают в руках мастера.

И над всем этим — постоянно усиливающаяся тревожность, исходящая от троих главных персонажей — кукольника, его сумасшедшей и красивой жены Лизы и ее противоестественной копии, Эллис. Напряжение нарастает, к концу переходя в неуютный карнавал, в устрашающую гофмановскую игру волшебной оптики, и уже непонятно, где кукла, а где живой человек. Нарастает, чтобы переродиться в скучный и неправдоподобный хеппи-энд. Роман разваливается на части, рассыпается на отдельные эпизоды, иногда блестящие, иногда откровенно слабые, не желающие складываться в единое целое. И похоже, что это такая специфическая женская литературная болезнь — неумение автора справляться с собственным талантом.