«Дети цветов» как симптом нового общества

Каждый из нас что-нибудь слышал о хиппи. Кто-то читал о них еще в информационных сводках советских газет,  кто-то встречал на улицах городов России и зарубежья, а кто-то (и таких, наверное, большинство) знаком с ними лишь по американским фильмам, таким как «Волосы», «Беспечный ездок», «Форрест Гамп», «Через Вселенную»…   

Отношение к «детям цветов» самое  разное. Как правило, оно зависит  от возраста и  колеблется от восторга – у подростков – до неприязни и презрения – у людей старшего поколения: мол, бездельники и дармоеды – «шли бы лучше на завод». Разумеется, такое отношение не случайно, хотя зачастую оно отражает лишь жизненный опыт говорящего. Описывать хиппи как суб- или контркультуру я не буду, а читателей, которые заинтересуются историческими подробностями, переадресую на статью Хантера Томпсона «The Hippies» – он лучше кого бы то ни было описал особенности хиппи «в фас и в профиль». Сейчас мне было бы интереснее поговорить о хиппи как о социальном явлении. О тех самых хиппи, которых в одних только США середины 1960-х годов было не меньше миллиона. Понятно, что когда столько людей вдруг порывают с ценностями «из телевизора», с мейнстримом и уходят из дому, то это не просто подростковый максимализм (хотя даже некоторые американские социологи в 1960-е пытались объяснить феномен хиппи именно так) – причины лежат гораздо глубже. Для того чтобы их обнаружить, стоит обратиться к событиям середины 1930-х–1940-х годов, когда герои статьи только появились на свет.

«Великая  депрессия» 1929–1933 годов сильно ударила  по Америке. Положение спас «новый курс» президента Рузвельта, одним из принципов которого стало активное вмешательство государства  в экономику. В 1935–1938 годах в стране было введено социальное законодательство в области защиты труда, социального и пенсионного обеспечения и т.д. Таким образом удалось значительно повысить социальную защищенность и уровень жизни рядовых американцев, что стало особенно заметно после Второй мировой войны. Вообще, после 1945 года аналогичные процессы начались во всем западном мире, где к власти стали приходить левые, просоциалистические партии и проводить социальные реформы. Формировалось так называемое «государство всеобщего благоденствия», в котором классовые конфликты сглаживались, а былые битвы рабочих за свои права уходили в прошлое. Повысилась социальная мобильность – сотни тысяч пролетарских детей получили возможность поступить в новые, специально для этого открывшиеся, университеты. Менялось общество, рос средний класс, формировалось  новое поколение. Отцы будущих «детей цветов» с 12-14 лет работали на заводах по 12 часов в сутки, живя буквально впроголодь от зарплаты до зарплаты. Новое послевоенное поколение не знало такой нужды и росло в относительном благополучии. Социальные реформы и быстро восстанавливающийся после войны мир рождали гигантский спрос на предметы народного потребления – складывалось целое консьюмеристское общество. При этом то, что в глазах поколения 1920-х годов рождения считалось роскошью – автомобиль, холодильник или телевизор, для поколения 1940-х превратилось в обыденность. Для них материальный достаток вообще перестал быть ценностью, за которую нужно бороться. Разумеется, это относится не ко всему населению США и Западной Европы, а только к среднему классу, но его численность постоянно росла.

Новому  поколению – новые ценности. Поколение выросло, стало искать свое место в жизни и… не нашло. То, что могло дать ему общество потребления развитого мира, не интересовало этих людей. И здесь важно отметить еще один момент. С 1949 года мир жил в состоянии постоянной угрозы ядерного Армагеддона. И Советский Союз, и Соединенные Штаты создавали огромное количество ядерных зарядов и регулярно их испытывали, о чем с помпой сообщалось в прессе. В школах проходили плановые уроки по отработке действий в случае ядерного удара. Жизнь под дамокловым мечом породила в массовом сознании людей, которые вступали во взрослую жизни под аккомпанемент «холодной войны», два интересных эффекта. Во-первых, это то, что выразил знаменитый хипповский лозунг «Live fast – die young», возникший еще в 1940-х, но ставший особенно популярным в 1960-е. Поколению, которое привыкло жить с мыслью о том, что оно может внезапно умереть в огромном атомном смерче, не интересна «обычная» жизнь. Ему не интересна спокойная размеренная работа, тихие радости семейного очага. Ему хочется прожить свою жизнь как можно ярче, быстрее, насыщеннее – ведь в любой момент с неба может упасть крутящаяся Смерть.  Второй важный момент коллективного сознания 1960‑х – разочарование в науке. Раз ученые создали атомную бомбу, которая всех нас погубит, – такая наука нам не нужна.  Вместе с наукой на «свалку истории» выбрасывался рационализм, разумное начало. Ему противопоставлялись спонтанность, действие по наитию, откровение. Сотни тысяч молодых людей увлеклись психоделическими наркотиками (в первую очередь ЛСД) в поисках некоего мистического опыта, который наполнит их жизнь смыслом.

Такое мироощущение не могло не рвануть. Оно  и рвануло. Детонаторов было несколько: Кубинская революция 1959 года, борьба черных американцев за свои права и война во Вьетнаме. Нам, живущим сегодня, когда события, общественные и культурные движения формирует картинка из телевизора или в лучшем случае – интернет, трудно понять людей, у которых на глазах рождалась История. Вот команданте Че, герой партизанской герильи в джунглях, выступает с трибуны ООН, и жить ему осталось всего пару лет. Вот Мартин Лютер Кинг и многотысячные марши негров на Вашингтон. А вот простые американские парни, зачем-то сражающиеся за непонятные даже их командирам цели в далекой Юго-Восточной Азии. Реакцией на все эти события стало рождение преимущественно молодежного движения «новых левых» – движения сопротивления по отношению к мировому капиталистическому порядку, обществу потребления и уменьшению роли человека, личности в современном обществе. «Новые левые» противопоставляли себя «старым левым» – коммунистам и социалистам – с их идеями классовой борьбы и пролетарской революции. Молодые радикалы выдвинули новую идею «революции надежды», как ее назвал Эрих Фромм, гуманистической революции за новое общество, которую совершит молодежь. В замечательном фильме режиссера Антониони «Забриски пойнт» в самом начале показана шикарная сцена собрания «новых левых»  университета Беркли. Из этого предельно политизированного движения в 1965–1966 годах выделись хиппи (см. указанную статью Томпсона). Собственно хиппи впитали в себя большую часть того латентного молодежного протеста, который был у поколения 60-х. Впитали и перевели в область контркультуры и стремленияк бегству от неустраивающего их общества. Тем самым практически похоронив «новых левых», которые лишились массовой молодежной поддержки – до сих пор их идейные наследники часто проклинают ЛСД, марихуану и «этих волосатых торчков», которые, дескать, не дали  им осуществить Мировую Революцию.

Движение  хиппи прошло долгий путь, прежде чем  впасть в оцепенение. Конец войны  во Вьетнаме (1973) и отмена призыва в американскую армию лишили молодежный протест формальных причин к существованию. На экзистенциальном же уровне многие как рядовые участники, так и лидеры движения почувствовали разочарование: хипповские коммуны развалились, не выдержав столкновения с реальностью сельской жизни в отрыве от цивилизации; район Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, Мекку хиппи, наводнили наркоманы и преступники; борьба полиции и местных американских властей с психоделическими наркотиками привела к тому, что часть движения перешла на тяжелые наркотики типа героина и быстро ушла из жизни. Уходили и вожди: Кен Кизи, с именем которого связано начало движения, уже в 1966 году уединился на своей ферме в кругу семьи.Тимоти Лири, «апостол ЛСД», сбежал из Америки в 1970 году, тогда же умерли многие музыкальные кумиры эпохи хиппи – Дженис Джоплин, Джимми Хендрикс, Джим Моррисон, распались Beatles. Словом, радикальной молодежи не удалось убежать от старого общества – оно все равно их настигло и инкорпорировало в себя.

Революционная, а затем и контркультурная волны 1960-х в начале 70-х (которые поэтому и называют «горькими» в отличии от «буйных» 60-х) пошли на спад. Но не исчезли без следа. Движение хиппи продолжало активную жизнедеятельность в течение максимум 6–7 лет (1965–1972), но оно стало символом нового мира, новой социокультурной реальности. В самом деле, вслед за хиппи как грибы после дождя стали появляться молодежные субкультуры. Ни одна из них не достигала  масштаба «детей цветов», но все они были значимыми культурными явлениями, новыми для мира. Прежде идентичность определялась через местность, национальность, класс, а теперь к этому списку добавилась еще одна молодежная форма идентичности. Конечно, и до хиппи существовали небольшие группки людей, создающих свои «тусовки» и круги общения, но подобные объединения никогда не выходили за пределы богемы или в лучшем случае интеллигенции, им не хватало массовости – чем отличаются современные субкультуры. Изменившийся мир, структура современного постиндустриального общества, его образ жизни – эти обстоятельства сделали возможным гармоничное и плодотворное существование субкультур в нашей жизни.

Если  говорить о современных хиппи, в частности российских, можно уверенно утверждать, что они – лишь бледный  аналог широкого движения 1960-х. Оригинальные хиппи были даже не субкультурой, а контркультурой – культурой, разрывающей с общепринятыми ценностями, культурой, отрицающей привычный мир. Современные же хиппи даже при копировании атрибутов и идей «первого поколения» не в силах возродить то, что сообщало ему силу – дух эпохи. Поэтому нынешние адепты субкультуры находятся в глубоком маргинальном подполье крупных городов и представляют интерес разве что для антропологов.

С антропологическими исследованиями субкультуры российских хиппи  можно познакомиться в статье Т.Б. Щепанской  «Система: тексты и традиции субкультуры».