«Красная ересь»

Кроме всем известных контркультурных движений, узнаваемых прежде всего по специфической атрибутике, хочется поговорить о явлениях малоизвестных, уж точно не массовых, но притом не менее любопытных. Например — о религиозных и околоцерковных феноменах. И действительно, субкультура как явление вычленения из общего культурного пространства какой-то обособившейся части, не рвущей окончательно связей с общим, вполне применима и к таким внешне монолитным общественным структурам, какими являются христианские церкви. Поскольку Русская православная церковь по вполне объективным причинам сегодня не в состоянии породить нечто большее, чем пара унылых безумных сект с лидерами типа бывшего епископа Диомида, то речь пойдет о ее основной конкурентке за умы верующих — Римско-католической церкви. Последние полвека в ее лоне живет такое удивительное явление, как теология освобождения, сильно изменившее лицо церкви в странах третьего мира (особенно в Латинской Америке) и по сути противостоящее «генеральной линии Рима».  

Римская церковь — это крупнейшая на планете организация такого рода. Под ее эгидой более миллиарда последователей. Хотя она уже несколько столетий назад потеряла возможность напрямую вмешиваться в большую политику стран самых разных весовых категорий, но soft power Ватикана по-прежнему остается очень значительным, а с мнением церкви вынуждены считаться даже те, кому она сильно не нравится. Основными бастионами Ватикана являются Европа и Латинская Америка, где католики в среднем составляют более 50% населения (в отдельно же взятой Латинской Америке этот показатель уверенно приближаются к 100%). Сильны позиции католиков во франкоязычной части Канады, Центральной Африке и в местах компактного проживания итальянцев, ирландцев и мексиканцев на просторах США. До известной степени по карте распространения католиков можно проследить пути не англо-саксонской колонизации планеты европейцами.

В Латинской Америке католическая церковь играет более чем особую роль. Если в Европе (даже Южной) церковь — это уже за редким исключением полуотживший или сильно трансформировавшийся институт, то в какой-нибудь Мексике или Бразилии это живая и органичная общественная ткань, без которой невозможно представить себе жизнь любого латиноамериканского поселения. Церковный приход — это не просто множество людей, встречающихся раз в неделю на мессе, а настоящая община со своим коллективным образом жизни, в которой слово священника — сильнейший моральный авторитет. И сами приходские священники, в свою очередь, живут не где-то за стенами своих монастырей, а здесь же, рядом со своими прихожанами, разделяя с ними их тяготы и радости. Причем такие картины можно встретить не только в нищей сельской индейской глубинке, но и в таких крупных и вполне современных индустриальных городах, как Сан-Паулу, Каракас, Буэнос-Айрес, Сантьяго и т.д.

С другой стороны, Южная Америка все-таки периферийный регион для Рима, который, в общем-то, находится далеко от местных проблем и не всегда может адекватно реагировать на веяния времени и успевать выработать адекватную церковную политику. Поэтому латиноамериканское духовенство епископского уровня может позволить себе большую независимость, чем его европейские коллеги. Кроме того, после катастрофических поражений, которые католическая церковь потерпела в XIX и особенно первой половине XX века от позитивистской философии и порожденных ею широких общественных движений, Рим дозрел до идеи того, что церковь должна изменяться, чтобы не остаться на обочине истории. Эта вполне насущная проблема (особенно после Второй мировой войны, в которой Рим сыграл неоднозначную роль) была открыто поставлена на Втором Ватиканском Вселенском соборе 1962–1965 годов. И Собор признал, что католическая церковь должна смотреть на мир широко открытыми глазами и использовать для своей миссии достижения различных наук (в том числе и общественных), а пропаганду христианства среди различных народов вести так, чтобы оно органично вплеталось в их жизнь. В конституции Gaudium et Spes, посвященной месту церкви в современном мире, Собор заявил, что церковь должна повернуться лицом к верующему, услышать его чаяния, земные проблемы, а не витать в высотах теологических споров и кардинальских интриг. Это официально дало зеленый свет тому, что потом стало известно как теология освобождения.

Начиная с 1950-х годов отдельные католические священники в Европе под влиянием роста рабочего движения уходили из своих приходов на фабрики и заводы для того, чтобы вести христианскую проповедь непосредственно в рабочей среде, а не из-за высокой церковной кафедры. Наиболее известен французский эксперимент такого рода, проведенный с разрешения кардинала Сюара. Но все эти инициативы были очень быстро свернуты официальным Ватиканом, поскольку противоречили церковной доктрине католической миссии, многие века остававшейся неизменной. Опыт «хождения в народ» многое дал, правда, не столько французским, итальянским или испанским рабочим, сколько самим священникам, перед которым непосредственно открылся мир ужасающей бедности и безысходности рабочих гетто. Один из участников этого «хождения», испанский священник Мануэль Перес Мартинес, писал: «Что может дать месса по воскресеньям, если сама жизнь в бараках для иностранных рабочих — это помноженная в десять раз процедура распятия».

Параллельно такому брожению умов в рядах католических священников в Латинской Америке начался подъем общественного движения. Страны региона начиная с XIX века находились в экономической, а иногда и политической зависимости от американского капитала и американских же властей. Это консервировало в них архаичные полуфеодальные отношения, доминирование земельной аристократии и диктатуру военных правительств, прикрывающих националистическими лозунгами защиту интересов американских компаний. Несмотря на это замедленное развитие, новые тенденции и веяния все же проникали в латиноамериканские общества — появлялись университеты, формировалась своя интеллигенция, ставшая рупором борьбы за преодоление отсталости региона. Конец Второй мировой войны и связанные с этим смелые надежды на новое будущее для всего человечества совпал с новой революционной волной в регионе и отчасти сам стал ее причиной. Первой ласточкой стала Кубинская революция 1959 года. И как ни странно, церковь, обыкновенно занимающая ультраконсервативные позиции, сразу же приняла самое активное участие в этой борьбе по всему континенту. Символом такого выбора некоторых католических иерархов стал колумбийский священник Камилло Торрес. Будучи священником и теологом, известным общественным деятелем, занимая не последнее место в Национальном университете Колумбии, он в 1965 году бросает все и уходит в партизанскую марксистскую Армию национального освобождения (ELN), не переставая быть при этом ревностным христианином. В начале 1966 года отец Торрес убит в стычке с правительственными войсками. Четыре года спустя в 1969 году примеру Торреса последовал уже упомянутый Мануэль Перес, вступивший в ряды ELN вместе с двумя своими друзьями-священниками. Они считали, что истинным долгом христианина должна быть борьба с несправедливостью, что Христос пришел в наш мир как революционер, выбравший сторону бедняков, и именно этому его примеру должна следовать церковь. Перес быстро поднялся до одного из лидеров ELN, оставаясь на этом посту до своей смерти в 1998 году, совмещая «проповедь автоматом» с проповедью Библией. Аналогично поступил священник из Никарагуа Эрнесто Карденаль, присоединившийся к партизанскому движению сандинистов, а затем ставший министром культуры в революционном правительстве, свергшем диктатуру семьи Сомоса в стране. Впрочем, такое «революционное христианство», христианство, в котором образ Христа — Христа с винтовкой на плече — сопряжен с сочинениями Маркса и осмысляется в духе бунта, является скорее лишь одной, наиболее радикальной частью теологии освобождения.

Само название «теология освобождения» ввел в обиход ее самый яркий идеолог — перуанский священник-доминиканец и богослов Густаво Гутьеррес. В 1973 году он выпустил книгу «История, политика, спасение в теологии освобождения», в которой разъяснил позиции движения в социолого-теологическом аспекте. Позднее еще множество католических деятелей публиковали свои сочинения на эту же тему, но Гутьеррес был одним из первопроходцев, оформивших разнообразную практику латиноамериканской церкви в теорию. Вкратце ее можно описать так: грех по большей части порождение нищеты, церковь должна бороться с грехом, а значит, и с его источником. Источником бедности в странах третьего мира являются несправедливая мировая система распределения богатств, эксплуатация бедных богатыми, подавление свободы различными деспотическими силами. Настоящим христианином, живущим в духе веры, надежды и любви, можно стать только через свое освобождение себя и окружающих от различных форм угнетения. Церковь должна активно войти в мир, не только исцеляя души страждущих, но и борясь с тем, что их ранит, поскольку Иисус «не мир принес, а меч» (Матфей 10:34). Одновременно как социолог Гутьеррес отметил значительную политизацию современной повседневной жизни и открытие новых возможностей для самоуправления большого количества людей, новые пути для расширения демократии. Отсюда, ставя вопрос о месте церкви в этом новом мире, где угнетение соседствует с принципиальной возможностью широчайшей демократии, Гутьеррес говорит о том, что священникам стоит не вести свою паству в ту или иную сторону, а наоборот, самим двигаться вместе с народными движениями бедняков и помогать их развитию. И это были не пустые интеллектуальные упражнения. Теология освобождения начиналась именно как церковная практика, когда множество низовых приходов, объединяющих сотни тысяч и миллионы людей, объединялись ради коллективного освобождения: боролись за свои гражданские права, организовывали при церквях школы и больницы. В кинематографе подобное единение церковной общины и ее пастыря показано в фильме Оливера Стоуна «Сальвадор», где глазами американского журналиста отчасти описывается деятельность сан-сальвадорского архиепископа Ромеро, которого ультраправые «эскадроны смерти» убили за выступление против военной диктатуры. Из такой «ортопраксии» богословы вроде Гутьерреса затем выводили «ортодоксию». Церковь обратилась к последним достижениям социологии и стала использовать их в своей повседневной практике. Собственно, в этом нет ничего нового — Орден иезуитов был основан в XVII веке как раз для того, чтобы отстаивать интересы Ватикана на научном поле. Но в Латинской Америке во второй половине прошлого века церковь (по крайней мере, часть ее) обратилась к достижениям науки, чтобы защитить интересы громадного большинства людей. В том же Сальвадоре местное отделение иезуитского ордена порицалось Римом за поддержку партизан, сражавшихся против поддерживаемого США военного режима. Успехи латиноамериканской церкви, объединившейся с широкими народными движением, привели к тому, что теология освобождения вышла за пределы собственно Южной Америки и проникла в Африку и Азию. Всем известная Мать Тереза — яркий образец активистки теологии освобождения в Азии.

Строго говоря, все эти идеи по духу своему отнюдь не новы. В католической церкви на протяжении всей ее истории постоянно происходил конфликт между государственниками, сторонниками сильной руки Рима, повелевающего мирскими государями, и теми, кто вдохновлялся идеалом ранних христианских общин. Уже в XIII веке католический мир раздирала «дискуссия о бедности Христа» (подробно она освещается в замечательном романе Умберто Эко «Имя Розы», где научная точность сочетается с художественным даром писателя), когда от решения вопроса о том, обладал ли Христос имуществом, зависело решение вопроса о том, может ли церковь владеть землями, замками, вассалами и политической властью. Всякий раз этот вопрос оказывался нерешенным: противников церковного имущества внутри церкви объявляли еретиками, но через какое-то время они возникали вновь. Реформация прошла под теми же лозунгами и расколола западное христианство. До известной степени все существование католической церкви можно назвать несколько шизофреническим, поскольку единое тело церкви постоянно враждовало с самим собой, раздираясь между евангельским идеалом бедности и имперским идеалом всемирной папской монархии. Собственно, то же самое произошло и с теологией освобождения. С самого ее появления высокие иерархи Ватикана смотрели на нее с плохо скрываемым неодобрением. Позицию Ватикана отлично передает описание диалога уже упоминавшегося архиепископа Ромеро с папой Иоанном Павлом II незадолго до убийства архиепископа: «Ты должен вести себя с правительством так, чтобы не давать никакого повода для конфликтов». «Но, Святой отец, — воскликнул Ромеро, — правительство преследует народ. Армия и полиция убивают ни в чем не повинных людей. Посмотрите, что случилось на паперти кафедрального собора. Святой отец, бедняков бесцеремонно убили только потому, что они выступили за профсоюзные права. Церковь не может поддерживать добрые отношения с таким правительством». В ответ на это папа еще раз повторил: «Вы должны договориться с правительством». «Но для меня это абсолютно невозможно, перед Богом невозможно, — с отчаянием произнес Ромеро. — Ведь Иисус говорил, что не мир Он принес, а меч». «Не преувеличивайте, монсеньор!» — последовал ответ, и на этом короткая аудиенция закончилась». 

Впрочем, Иоанн Павел II принадлежал еще к умеренному крылу католического духовенства. Нынешний папа Бенедикт XVI, будучи кардиналом Ратцингером и возглавляя с 1981 года Конгрегацию доктрины веры (до 1908 года этот институт церкви назывался Верховной Священной Конгрегацией Римской и Вселенской Инквизиции), не раз высказывался против теологии освобождения, трактуя ее исключительно в духе призывов к насилию, нарушению порядка и недопустимому смешению марксисткой социологии с евангельским учением. При его непосредственном участии немалое число священников либо заставили замолчать, либо лишили сана. В то же время у современного Ватикана по большому счету нет никаких инструментов воздействия на мятежных священников третьего мира. Те мирские правители, к которым консервативные церковники могли бы обратиться за помощью, и так уже враги теологии освобождения, которая направлена в первую очередь против несправедливости властей. А пойти на то, чтобы публично объявить теологию освобождения ересью, Ватикан не может: это практически сразу расколет католический мир и катастрофически ослабит позиции Рима в Южной Америке, где сейчас в католических приходах состоят почти 400 миллионов верующих. Поэтому консервативной части католического духовенства остается лишь делать хорошую мину при плохой игре и с неудовольствием наблюдать, как, скажем, в Парагвае в 2008 году на президентских выборах победил Фернандо Луго — бывший католический епископ, снявший с себя сан перед включением в президентскую гонку.